Шрамы на памяти

Дети молчания не появляются на свет — их как будто извлекают из раны.

Не из чрева, не из дома, не из рода. Из Шрама.

Словно сама земля, лопнув когда-то от старой боли, до сих пор время от времени раздвигает края своей багровой, никогда не заживающей плоти и выплёвывает в мир этих бледных, тонкокостных существ с огромными глазами и слишком тихим дыханием. Их принимают не повитухи, а руки, пахнущие железом, золой и застарелым гноем. Их не благословляют. Их осматривают, как скотину, как кусок будущей работы, как сырьё которое должно быть подготовлено правильно, пока тело ещё податливо, пока хрящи мягки, пока душа не успела до конца понять, что её уже заперли.

Сначала у них забирают голос. Его действительно вынимают из человека, как вынимают тёплый орган.

Он помнил, как широко раскрывают рот, язык прижимают вниз. Тонкие инструменты блестели в свете коптящих ламп, как священные предметы давно забытого культа. И когда всё закончилось в нём осталось только хриплое, ободранное дыхание, будто внутри маленькой груди теперь жило не сердце, а крошечный зверёк, который всё время скребся в рёбра, пытаясь выбраться наружу.

Шрам не любит, когда на его знаки смотрят слишком внимательно.

Потому что Шрам — это не просто место.

Это не земля, не провинция, не руины государства.

Это нечто, что давно переросло собственные камни.

Там почва дышит. Там подвалы потеют тёплой влагой, даже зимой. Там стены в старых коридорах иногда покрываются тонкой розоватой плёнкой, будто под известью проступает живая ткань. Там колодцы отдают запахом не воды, а внутренностей. Там по ночам можно услышать, как под полом что-то шевелится — не крысы, нет, а медленное, тяжёлое, терпеливое движение, словно кто-то огромный переворачивается во сне глубоко-глубоко под фундаментами, под могилами, под храмами, которых уже нет.

И дети молчания это знают.

Может быть, потому что они рождены ближе всех к этой язве мира. Может быть, потому что, когда у человека отнимают речь, в него начинает врастать другое слушание — более страшное. Они не говорят, но помнят. Не словами, а припадками памяти, как будто в их головах живут не мысли, а обрывки чужих снов: золотые залы, полные дыма; ступени, ведущие вниз, а не вверх; лица в коронах, слишком неподвижные, чтобы быть живыми; руки, воздетые в молитве кому-то, кто стоял среди людей и всё же не был человеком.

И одно имя.