Шрамы на губах

Его не произносят. Его избегают, как избегают нарыва, до которого страшно дотронуться, потому что знаешь: под тонкой кожей уже копится слишком много. Имя Ильвоса в Шраме не звучит — оно как будто проступает. На старых камнях. В детских рисунках углём. В узорах плесени. В спиралях дыма над бойнями. В снах тех, кто ночует слишком близко к подземным ходам. Это имя не помнят, а выхаркивают во сне, вместе с кровью из раскушенных губ. Оно липнет к воздуху. Оно остаётся на языке даже у тех, у кого язык изуродован так, что не способен на речь.

Говорят, Ильвос не умер. Но в Шраме вообще мало что умирает правильно.

Здесь смерть — это не конец, а порча формы. Всё, что должно уйти, задерживается слишком надолго. Трупы вспухают, но не разлагаются. Кости находят не там, где хоронили. Лица на старых фресках со временем меняют выражение. А под храмовыми плитами иногда слышен стук, очень редкий, очень глухой, будто ноготь царапает изнутри каменный саркофаг, уже давно ставший частью фундамента.

Дети молчания верят, что принадлежат ему.

Не баронам, которые покупают и режут.

Не надсмотрщикам, которые ломают и считают.

Не рынкам, где человека щупают за зубы и мышцы, как животное.

Ильвосу.

Как будто все их тела — это долговые расписки, написанные мясом. Как будто каждое искалеченное горло — печать на договоре, заключённом задолго до их рождения. Они царапают спирали на стенах своих загонов, на досках, на собственной коже. Иногда до крови. Иногда глубже. Иногда так глубоко, что рисунок исчезает в рваной ране, и тогда кажется, будто спираль не нанесена на плоть, а только открыта в ней, как если бы она всегда уже была внутри.

Именно об этом говорит Блоха.

Он говорит спокойно, почти бесстрастно. Так спокойно, что от его голоса хочется отодвинуться, как от хирургического ножа, заранее вымытого и разложенного на чистой ткани. Он не повышает тона. Не пытается ужаснуть. Не прячет деталей. Просто выкладывает всё перед вами, как выкладывают на стол предметы для обряда: один за другим, в правильном порядке, без дрожи, без сомнений.

А потом показывает свою спираль.

Она не похожа на обычное клеймо.

Она похожа на заживший рот.

Чёрный, стянутый, вросший в кожу так глубоко, будто шрам не покрывает тело, а пророс из него наружу. Края его неровны, словно плоть когда-то пыталась вытолкнуть знак, да не смогла. На миг возникает отвратительная мысль, что если провести по этой спирали пальцем, она дрогнет. Не от боли — от узнавания.